Сам себе Мюнхгаузен: знакомые были по уши в долгах, но как-то сумели погасить все до единого. Начали с того, что сами помыли машину

Детские годы Багрова-внука :: Читать книги онлайн

Сам себе Мюнхгаузен: знакомые были по уши в долгах, но как-то сумели погасить все до единого. Начали с того, что сами помыли машину

Я написал отрывки из «Семейной хроники» по рассказам семейства гг. Багровых, как известно моим благосклонным читателям. В эпилоге к пятому и последнему отрывку я простился с описанными мною личностями, не думая, чтобы мне когда-нибудь привелось говорить о них.

Но человек часто думает ошибочно: внук Степана Михайлыча Багрова рассказал мне с большими подробностями историю своих детских годов; я записал его рассказы с возможною точностью, а как они служат продолжением «Семейной хроники», так счастливо обратившей на себя внимание читающей публики, и как рассказы эти представляют довольно полную историю дитяти, жизнь человека в детстве, детский мир, созидающийся постепенно под влиянием ежедневных, новых впечатлений, – то я решился напечатать записанные мною рассказы. Желая, по возможности, передать живость изустного повествования, я везде говорю прямо от лица рассказчика. Прежние лица «Хроники» выходят опять на сцену, а старшие, то есть дедушка и бабушка, в продолжение рассказа оставляют ее навсегда… Снова поручаю моих Багровых благосклонному вниманию читателей.

С.Аксаков

ВСТУПЛЕНИЕ

Я сам не знаю, ли вполне верить всему тому, что сохранила моя память? Если я помню действительно случившиеся события, то это назвать воспоминаниями не только детства, но даже младенчества.

Разумеется, я ничего не помню в связи, в непрерывной последовательности, но многие случаи живут в моей памяти до сих пор со всею яркостью красок, со всею живостью вчерашнего события.

Будучи лет трех или четырех, я рассказывал окружающим меня, что помню, как отнимали меня от кормилицы… Все смеялись моим рассказам и уверяли, что я наслушался их от матери или няньки и подумал, что это я сам видел.

Я спорил и в доказательство приводил иногда такие обстоятельства, которые не могли мне быть рассказаны и которые могли знать только я да моя кормилица или мать. Наводили справки, и часто оказывалось, что действительно дело было так и что рассказать мне о нем никто не мог. Но не все, казавшееся мне виденным, видел я в самом деле; те же справки иногда доказывали, что многого я не мог видеть, а мог только слышать.

Итак, я стану рассказывать из доисторической, так сказать, эпохи моего детства только то, в действительности чего не могу сомневаться.

Отрывочные воспоминания

Самые первые предметы, уцелевшие на ветхой картине давно прошедшего, картине, сильно полинявшей в иных местах от времени и потока шестидесяти годов, предметы и образы, которые еще носятся в моей памяти, – кормилица, маленькая сестрица и мать; тогда они не имели для меня никакого определенного значенья и были только безыменными образами.

Кормилица представляется мне сначала каким-то таинственным, почти невидимым существом. Я помню себя лежащим ночью то в кроватке, то на руках матери и горько плачущим: с рыданием и воплями повторял я одно и то же слово, призывая кого-то, и кто-то являлся в сумраке слабоосвещенной комнаты, брал меня на руки, клал к груди… и мне становилось хорошо.

Потом помню, что уже никто не являлся на мой крик и призывы, что мать, прижав меня к груди, напевая одни и те же слова успокоительной песни, бегала со мной по комнате до тех пор, пока я засыпал.

Кормилица, страстно меня любившая, опять несколько раз является в моих воспоминаниях, иногда вдали, украдкой смотрящая на меня из-за других, иногда целующая мои руки, лицо и плачущая надо мною.

Кормилица моя была господская крестьянка и жила за тридцать верст; она отправлялась из деревни пешком в субботу вечером и приходила в Уфу рано поутру в воскресенье; наглядевшись на меня и отдохнув, пешком же возвращалась в свою Касимовку, чтобы поспеть на барщину. Помню, что она один раз приходила, а может быть и приезжала как-нибудь, с моей молочной сестрой, здоровой и краснощекой девочкой.

Сестрицу я любил сначала больше всех игрушек, больше матери, и любовь эта выражалась беспрестанным желаньем ее видеть и чувством жалости: мне все казалось, что ей холодно, что она голодна и что ей хочется кушать; я беспрестанно хотел одеть ее своим платьицем и кормить своим кушаньем; разумеется, мне этого не позволяли, и я плакал. Постоянное присутствие матери сливается с каждым моим воспоминанием. Ее образ неразрывно соединяется с моим существованьем, и потому он мало выдается в отрывочных картинах первого времени моего детства, хотя постоянно участвует в них.

Тут следует большой промежуток, то есть темное пятно или полинявшее место в картине давно минувшего, и я начинаю себя помнить уже очень больным, и не в начале болезни, которая тянулась с лишком полтора года, не в конце ее (когда я уже оправлялся), нет, именно помню себя в такой слабости, что каждую минуту опасались за мою жизнь.

Один раз, рано утром, я проснулся или очнулся, и не узнаю, где я.

Все было незнакомо мне: высокая, большая комната, голые стены из претолстых новых сосновых бревен, сильный смолистый запах; яркое, кажется летнее, солнце только что всходит и сквозь окно с правой стороны, поверх рединного полога, который был надо мною опущен, ярко отражается на противоположной стене… Подле меня тревожно спит, без подушек и нераздетая, моя мать.

Как теперь, гляжу на черную ее косу, растрепавшуюся по худому и желтому ее лицу. Меня накануне перевезли в подгородную деревню Зубовку, верстах в десяти от Уфы. Видно, дорога и произведенный движением спокойный сон подкрепили меня; мне стало хорошо и весело, так что я несколько минут с любопытством и удовольствием рассматривал сквозь полог окружающие меня новые предметы.

Я не умел поберечь сна бедной моей матери, тронул ее рукой и сказал: «Ах, какое солнышко! Как хорошо пахнет!» Мать вскочила, в испуге сначала, и потом обрадовалась, вслушавшись в мой крепкий голос и взглянув на мое посвежевшее лицо.

Как она меня ласкала, какими называла именами, как радостно плакала… этого не расскажешь! Полог подняли; я попросил есть, меня покормили и дали мне выпить полрюмки старого рейнвейну, который, как думали тогда, один только и подкреплял меня. Рейнвейну налили мне из какой-то странной бутылки со сплюснутым, широким, круглым дном и длинною узенькою шейкою. С тех пор я не видывал таких бутылок.

Потом, по просьбе моей, достали мне кусочки или висюльки сосновой смолы, которая везде по стенам и косякам топилась, капала, даже текла понемножку, застывая и засыхая на дороге и вися в воздухе маленькими сосульками, совершенно похожими своим наружным видом на обыкновенные ледяные сосульки. Я очень любил запах сосновой и еловой смолы, которую курили иногда в наших детских комнатах. Я понюхал, полюбовался, поиграл душистыми и прозрачными смоляными сосульками; они растаяли у меня в руках и склеили мои худые, длинные пальцы; мать вымыла мне руки, вытерла их насухо, и я стал дремать…

Источник: http://booksburg.net/book.php?book=354491&page=36

Про фильму… (Попал. Утка. С яблоками. Она, кажется, хорошо прожарилась)

Полный текст… (Господа, мы дошли до очень интересного пункта…)

Скачать цытаты с картинками! (Будем бить через дымоход! Pdf – 1,9 Мб)

Подлинная история жизни, любви и смерти знаменитого барона Мюнхгаузена. Который знаменит не тем, что летал на Луну. А тем, что никогда не врет.

Зачем стоит перечитать цитаты из фильма “Тот самый Мюнхгаузен”

– насладиться работой герцога над поднятием верха и опусканием низа;- баронессой, которая доступно объясняет, чем опасен барон на свободе;

– и бароном, который своим возвращением испортил всем праздник…

―Нужно было выбирать одно из двух: погибнуть или как-то спастись.
―Ну, что же Вы выбрали?
―Угадайте.

―А рука-то у меня, слава богу, о-го, сильная, а голова, слава богу, мыслящая!

―Вы утверждаете, что человек может поднять себя за волосы?
―Обязательно. Мыслящий человек просто обязан время от времени это делать.

―Как, вишневое дерево?
―Дерево? На голове оленя? Скажите лучше – вишневый сад!
―Если бы вырос сад, я бы сказал – сад. А поскольку выросло дерево, зачем же мне врать?

Господин пастор приехали

―Ой!
―Конечно, дергать мы все умеем. Висит ручка, чего не дернуть?

―Господин барон Вас давно ожидает. Он с утра в кабинете работает. Заперся и спрашивает:”Томас, говорит, не приехал еще господин пастор?” Я говорю: “Нет еще”. Он говорит “Ну и слава богу”. Очень Вас ждет.

―Господин барон пошел как-то раз в лес на охоту. Медведь бросился на него. А поскольку господин барон был без ружья…
―Чего же он был без ружья?
―Я же Вам говорю, он пошел на охоту.

―Томас, посмотри, они летят? А? Летят, господин барон! Сейчас пролетят над нашим домом.
―Будем бить через дымоход.

―Ну как?
―Попал. Утка. С яблоками. Она, кажется, хорошо прожарилась.
―Она, кажется, и соусом по дороге облилась.
―Да? Как это мило с ее стороны.

―Так. К сожалению, барон, я ничем не смогу Вам помочь.
―Почему?
―Потому, что при живой жене Вы не можете жениться вторично.
―Вы говорите, при живой?
―При живой.
―Вы предлагаете ее убить?
―Господи! Да упаси Вас бог, барон!

―Может быть, тебе не стоило начинать с Софокла? И с уткой в этот раз ты тоже перемудрил.
―Хотелось его развеселить. Мне сказали: умный человек.
―Ну мало ли что про человека болтают.

Феофил, Рампкоф и баронесса

―Господин Рамкопф, Вы друг нашей семьи, Вы очень много делаете для нас. Сделайте еще один шаг!
―Все, что в моих силах.
―Вызовите отца на дуэль.
―Никогда.
―Но почему?
―Ну, во-первых, он меня убьет. А во-вторых…
―Первого достаточно. Успокойся, Фео.

―Судя по обилию комплиментов, вы вернулись с плохой новостью?

―Нет оснований? Человек разрушил семью, выгнал на улицу жену с ребенком.
―Каким ребенком? Я офицер!
―Выгнал жену с офицером.

―Но это факт?
―Нет, это не факт.
―Это не факт?
Нет, это не факт. Это гораздо больше, чем факт. Так оно и было на самом деле.

―Дело в том, что наш обожаемый герцог в последнее время находился в некоторой конфронтации с нашей обожаемой герцогиней.
―И что?
―Ой.
―Ужасный мальчик. Весь в отца.
―Ну, ну.

Говорят, она его поймала с какой-то фрейлиной. Это было ужасно! Это было…

―И что?
―Будучи в некотором нервном перевозбуждении, герцог вдруг схватил и подписал несколько прошений о разводе со словами “На волю! Всех на волю!”

А герцог в это время очень, очень занят

―Все решение в талии. Как вы думаете, где мы будем делать талию? На уровне груди.
―Гениально!
―Гениально, как все истинное.

―Я не разрешу опускать линию талии на бедра. 155. В конце концов, мы – центр Европы. Я не позволю всяким там испанцам диктовать нам условия. Хотите отрезной рукав – пожалуйста. Хотите плиссированную юбку с вытачками? Принимаю и это. Но опускать линию талии не дам.

―”Распорядок дня барона Карла Фридриха Иеронима фон Мюнхгаузена на 30 мая 1779 года.”
―Любопытно.
―Весьма.
―”Подъем в 6 часов утра.”
―Ненаказуемо.

“С 8 утра до 10 – подвиг.”
―Как это понимать?
―Это значит, что от 8 до 10 утра у него запланирован подвиг. Ну? Что Вы скажете, бургомистр, о человеке, который ежедневно отправляется на подвиг, точно на службу?
―Я сам служу, сударыня. Каждый день к девяти утра я должен идти в мой магистрат. Я не скажу, что это подвиг. Но вообще что-то героическое в этом есть.

―Господа, мы дошли до очень интересного пункта.”16:00- война с Англией”.
―С кем?!
―С Англией.
―Господи, ну чем ему Англия-то не угодила?
―Где она? Где, я Вас спрашиваю?
―Кто?
―Англия.

―Отозвать всех уволенных в запас. Отменить отпуска. Гвардию построить на центральной площади. Форма одежды – летняя, парадная. Синие мундиры с золотой оторочкой. Рукав вшивной. Лацканы широкие. Талия на 10 см ниже, чем в мирное время.
―Ниже?
―То есть выше.
―А грудь?
―Что, грудь?
―Оставляем на месте?
―Нет, берем с собой.

―Неужели нельзя арестовать одного единственного человека? Конь устал!
―Все в порядке, Ваше Высочество. Барон Мюнхгаузен будет арестован с минуты на минуту. Просил передать, чтоб не расходились.

―Это еще что такое?
―Арестованный.
―Почему под оркестр?
―Ваше высочество, сначала намечались торжества потом аресты. Потом решили совместить.

―А где наша гвардия? Гвардия где?
―Очевидно, обходит с флангов.
―Кого?
―Всех.

―Сдайте шпагу.
―Ваше высочество, не идите против своей совести. Я знаю, Вы же благородный человек, и в душе тоже против Англии.
―Да, в душе против. Да, она мне не нравится… Да. Но я сижу и помалкиваю. Война это…

―Почему продолжается война? Они что у Вас, газет не читают?

―Мой муж, господа, опасный человек! 20 лет моей жизни отдано ему! 20 лет я усмиряла его. Я удерживала его в границах семейной жизни. И тем самым спасала жизнь. Вашу жизнь. Жизнь общества от него!… Не страшно, что я брошена. Не страшно. Страшно, что он свободен!

―О чем это она?
―Барона кроет.
―И что говорит?
―Ясно что, подлец, говорит. Псих ненормальный, врун несчастный.
―И чего хочет?
―Ясно чего, чтоб не бросал.
―Логично.

―Есть пары, созданные для любви. Мы же были созданы для развода.

―Якобина с детства не любила меня и, нужно отдать ей должное, сумела вызвать во мне ответные чувства. В церкви на вопрос священника, хотим ли мы стать мужем и женой, мы дружно ответили “нет”, и нас тут же обвенчали. После венчания мы уехали с супругой в свадебное путешествие. Я – в Турцию, она – в Швейцарию, и три года жили там в любви и согласии.

―Великий боже, сделай так, чтобы все было хорошо. Помоги нам, господи. Мы так любим друг друга. И не сердись на Карла, господи. Он дерзок, он часто готов спорить с тобой, но ведь ты, господи, старше, ты мудрее. Ты должен уступить. Уступи, господи. Ты уже столько терпел. Ну потерпи еще немножко.

―Барон, Вы ведь разумный человек. Я всегда относился к Вам с симпатией. Я уважал Ваш образ мыслей. Свободная линия плеча, обуженные панталоны.

―У нас их чересчур много, этих препятствий. Они мне не по силам. Господи, почему ты не женился на Жанне Д'Арк? Она ведь была согласна.
―Я знал, что встречу Марту.

2 серия. Карго-культ барона Мюнхгаузена. Теперь можно

―И пусть памятник, который мы устанавливаем в его честь, станет символом…
―Символом – вяло.
―Хорошо, пусть станет не только символом.
―Лучше.
―Пусть станет не только символом беззаветной любви города к своему гражданину…

―Лучше сказать: “К своему великому сыну”.
―Лучше. Пусть он станет источником отваги, смелости, родником живительного оптимизма, который никогда не перестанет бить…
―Лучше сказать струиться.
―Но родник, он бьет.
―Иногда бьет, а иногда струится.

В данном случае лучше, чтобы он струился.

―Который час, Томас?
―Часы пробили 3, барон упал в 2, стало быть, всего час.
―Чего ты болтаешь? Надо складывать 3 плюс 2.
―Это раньше надо было складывать, а теперь лучше вычитать.

―Жаль только, что одна половина. А что если не побояться и… Ликвидировать.
―Или приблизить?
―Соединить. Вот… Так даже смешнее.
―Гораздо. И сразу польется вода.

―Откуда же будем лить воду? Из какого места?
―Из Мюнхгаузена, господа, воду лить не будем. Незачем. Он дорог нам просто как Мюнхгаузен. Как Карл Фридрих Иероним.

А уж пьет его лошадь или не пьет – это нас не волнует.
―Не в пустыне же.

―Все шутите?
―Давно бросил. Врачи запрещают.
―С каких это пор вы стали ходить по врачам?
―Сразу после смерти.

―Хороший мальчик?
―12 килограмм.
―Бегает?
―Зачем? Ходит.
―Болтает?
―Молчит.
―Умный мальчик, далеко пойдет.

―Завтра годовщина твоей смерти. Ты что, хочешь испортить нам праздник?

―Давай поговорим в другой раз.
―Хорошо. Сегодня в полночь у памятника.
―У памятника. Кому?
Мне.

―Господин бургомистр! Его высочество герцог опять промазали! Четвертый раз гоним этого кабанчика мимо его высочества, а его высочество, извините за выражение, мажет и мажет. Прикажете прогнать в пятый раз?
―Нет. Неудобно. Он его уже запомнил в лицо.
―Кто кого?
―Герцог кабанчика.

―Нет, ну докатились, а? Докатились! У цыган крадем медведей! А ведь были, были… Буквально родиной медведей.

―От меня ушла Марта.
―Она с ума сошла. Неблагодарная, дрянь. Кухарка. Она думает, это просто, быть любовницей такого человека. Мерзавка. Мы ее вернем.
―Это не страшно. Действительно. Мы ее уговорим.

―Нет, вы ее плохо знаете. Чтобы вернуть ее, придется вернуть себя.

И снова суд. Самый справедливый суд в мире

―Вот факты: выписка из церковной книги, справка о смерти барона, квитанция на гроб. Казалось бы, доказательств более чем достаточно.

Однако, подсудимый продолжает упорствовать! Воспользовавшись своим внешним сходством с покойным бароном, коварно овладев его походкой, голосом и даже отпечатками пальцев, подсудимый наивно надеется нас обмануть и заставить узнать в себе нашего дорогого барона, которого мы три года назад торжественно проводили!

―Фрау Марта, фрау Марта! Фрау Марта, у нас беда, барон воскрес. Будут неприятности, фрау Марта.

―Если человек хочет сказать правду, он имеет на это право. Мне бы только хотелось знать, какую правду вы имеете ввиду?
―Правда одна!
―Правды вообще не бывает. Да. Правда – это то, что в данный момент считается правдой.

―Господи! Неужели вам обязательно нужно убить человека, чтобы понять, что он живой!
―Хорошо сказано. Очень. Но у нас нет выхода.

―Господин пастор, господин пастор!
―Ну?
―Попросите, чтобы меня пропустили!
―Я ему тут собрал кое-что в дорогу. Все-таки путь то не близкий.
―А ты что, и впрямь думаешь, что он долетит?
―До Луны? Конечно.
―Ее же даже не видно.
―Когда видно, так и дурак долетит. Барон любит, чтоб было потруднее.

―Поразительно.
―Что, ваше высочество?
―Я говорю, поразительно, как наш народ гармонирует с природой.
―О! Я это запомню.
―Вы запишите.

―Ну а не будет ничего такого не нужного?
―Что вы, Ваше высочество. Все пойдет по плану. После увертюры – допросы. Потом – последнее слово подсудимого, залпы, общее веселье, танцы.

―А почему не слышно? Я не понимаю, о чем они говорят.
―Ваше высочество, подсудимый благодарит городские власти и как бы шутит со своей возлюбленной.
―Хорошо. Особенно кружевной воротник и передняя вытачка ему очень к лицу. И вообще, он похож на покойного.

―Ну… Будем исповедоваться.
―Я это делал всю жизнь, но мне никто не верил.
―Прошу вас, облегчите свою душу.
―Это случилось само собой, пастор. У меня был друг. Он меня предал. У меня была любимая. Она отреклась. Я улетаю налегке.
Грубо. Как мы все-таки любим… Всегда бы… Не это главное.

Они положили сырой порох, Карл!

―Они положили сырой порох, Карл! Они хотят помешать тебе, Карл!
―Вот. Спасибо. Спасибо, Марта. Пусть завидуют! У кого есть еще такая женщина?

―Боже мой. Дочь аптекаря – она и есть дочь аптекаря.

―Где командующий?
―Командует.

―Я уже ничего не понимаю. Так это он или не он? Не можешь потерпеть 2 минуты?

―Ну вот что, наверное, мы тут все были в чем-то неправы…
―Господа, решением ганноверского суда в связи с успешным завершением эксперимента…
―Раз уж все так сложилось, так пусть уж идет как идет…

―Приказано, Высочайшим повелением приказано считать подсудимого бароном Мюнхгаузеном!
И вот тут некоторые стали себе позволять нашивать накладные карманы и обуживать рукав – вот этого мы позволять не будем.

―Поздравляю от всей души!
―Но с чем?!
―С успешным возвращением с Луны!
―Неправда! В этот раз я не был на Луне!
―Как это не был, когда уже есть решение, что был?

Незаметно присоединяйтесь, барон..

―Незаметно присоединяйтесь…
―Присоединяйтесь, барон. Присоединяйтесь.

―Да поймите же! Барон Мюнхгаузен славен не тем, что летал или не летал. А тем, что не врет.

―Томас, ступай домой! Готовь ужин! Когда я вернусь, пусть будет 6 часов!
―6 вечера или 6 утра?
―6 дня.

―Я понял, в чем ваша беда. Вы слишком серьезны. Умное лицо – это еще не признак ума, господа. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица. Улыбайтесь, господа, улыбайтесь.

Источник: http://www.vothouse.ru/films/tot_samyy_myunkhgauzen_quotes.html

Бизнес
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: